ТЕМА

Отношения в цифровой среде

18 ноября 2019 | 22:22

распечатать        комментарии [0]       добавить в

Как хорошо машины знают наши предпочтения, почему люди знакомятся онлайн и какое будущее у онлайн-отношений.


Отношения в XXI веке стали гораздо более программируемыми, потому что некоторые сегменты процесса выстраивания отношений оказались автоматизированными благодаря появлению мэтчинговых сервисов и стоящих за ними алгоритмов, которые дали возможность находить партнеров без интенсивных коммуникаций, минуя метод проб и ошибок. Возникла возможность механически определять параметры, по которым человек хочет найти пару, что привело к развитию эффекта гипердоверия машинным алгоритмам.

Особенности нового дейтинга
Для того чтобы зарегистрироваться в мэтчинговых приложениях, нам предлагают сначала определить параметры самоописания и описания потенциальных партнеров. В этом случае мы конструируем социально одобряемый облик себя в контексте того сообщества, в котором хотим искать себе партнера. После этого мы должны зафиксировать параметры, которые хотим видеть у этого потенциального партнера. Однако очевидно, что в реальном мире мы вряд ли сможем найти человека, который всем этим критериям будет соответствовать. Дальше система осуществляет операцию поиска и дает нам определенный результат, в который нам предлагается поверить как в релевантный. На основе этого результата мы должны выстраивать коммуникацию с живым человеком, хотя она опосредована интерфейсами и возможностями программы. Получается, что мы перекладываем процесс поиска и формулирования критериев для партнера на «машины», то есть на рекомендательные системы, онлайн-сервисы, алгоритмические системы. Алгоритмические системы — это рекомендательные системы универсальных больших сервисов, таких как Facebook и Instagram, или мэтчинг-механизмы тех же дейтинговых сервисов вроде eHarmony.

В конечном счете это означает, что человек все больше и больше рассказывает «машине» о себе, своих предпочтениях, желаниях и фантазиях. С одной стороны, это неплохо, потому что это путь к тому, чтобы научить «машину» общаться с человеком, а с другой стороны, очевидно, что в краткосрочной перспективе эта история не о том, чтобы научить ее понимать человека, а о том, как научить человека думать линейно, как «машина». 

Идея заключается в том, что поиск пары посредством онлайн-сервисов выглядит как поиск по заранее определенным типам характеристик (образование, сексуальные предпочтения и так далее), которые позволяют «машине» (алгоритму) увидеть любого пользователя как набор конкретных параметров. Это, соответственно, позволяет ранжировать пользователей согласно математической логике совпадения или несовпадения параметра и запроса на него. Скажем, если вы хотите найти партнера с высшим образованием, система потенциально может быть настроена так, что будет отметать всех претендентов, у которых в профиле указан другой уровень образования или не указан в принципе. Применение этой логики позволяет машинным агентам понимать человека как совокупность характеристик и одновременно приучает человека репрезентировать себя в мэтчинговых сервисах как совокупность таких характеристик. Мы становимся понятнее «машинам», потому что наша сложносочиненная идентичность раскладывается на совокупность более или менее однозначных параметров. То есть получается, что мы больше сужаем нашу антропологическую, социальную множественность и сложность до понятной совокупности категорий.

Дело в том, что люди в сообществе представляют собой социальную множественность, то есть совокупность разных жизненных опытов. И любой человек — это средоточие социального, антропологического, экономического, политического опыта, который может быть «типичен», а может отличаться какими-то неожиданными расширениями. Попытка описать любого человека через совокупность стандартизированных категорий и параметров (как всякая типологизация) не может учитывать всех индивидуальных особенностей. Следовательно, понимание сообщества алгоритмами, с помощью которых организована жизнь людей онлайн, технически не может быть основано на презумпции внимания ко всем особенностям, которыми в реальности обладают люди.

Другой аспект, что мы становимся заложниками этих мэтчинговых систем, потому что ищем партнеров только среди уже зарегистрированных пользователей. Кроме того, мы используем предзаданные параметры, то есть у нас нет возможности искать человека по каким-то нестандартным критериям. А во многих случаях в жизни мы находим партнеров именно по нестандартным параметрам.

Также, благодаря цифровой среде, взаимоотношения людей стали более просто настраиваемыми, коммуникативное пространство — по крайней мере онлайн — стало более густо населенным (посмотрите на количество пользователей в самых популярных онлайн-сервисах), а дистанция между людьми уменьшилась до нескольких кликов. Нам как будто гораздо легче найти любого человека, и, соответственно, у нас уменьшилось расстояние между статусами. Поэтому можно оказаться в ситуации общения с человеком, с которым раньше мы никак не могли бы пересечься. 

Кроме того, сетевая коммуникация обладает отложенным, игровым (то есть онлайн-пространство до сих пор воспринимается как ненастоящее, нереальное) и программируемым (достаточно несколько раз сделать свайп вправо-влево) характером.

Это означает, что мы одновременно общаемся с большим количеством партнеров разных типов, и это приводит к тому, что люди относятся к общению как к легко настраиваемой и регулируемой практике. В результате возникают разные эффекты: эффект гостинга (когда мы игнорируем людей, непосредственно находящихся в акте коммуникации с нами) или, наоборот, эффект доксинга и сталкинга (когда мы чересчур близки и пользуемся доступностью другого и информацией о нем в не всегда позитивных целях). 

Элис Марвик — преподаватель медиаисследований в Университете Фордхэма в Нью-Йорке описывает эти эффекты в статье Nobody Sees It, Nobody Gets Mad: Social Media, Privacy, and Personal Responsibility Among Low-SES Youth и других работах.
В отношениях, выстраиваемых офлайн, эти эффекты возникают как будто реже. Проще говоря, игнорировать или преследовать человека в цифровой среде гораздо легче, чем в аналоговом офлайн-мире. Это тоже влияет на то, как люди строят отношения. Формируется, с одной стороны, ожидание потенциально быстрого достижения близости, но одновременно довольно простой практики автоматизированного завершения общения (через систему бана, например). С другой стороны, и об этом стали писать, сегодня важно учиться не столько строить отношения, сколько привыкать к осознанному одиночеству.

Иллюзии сетевого дейтинга
Если мы говорим о взаимоотношениях с людьми, нужно обращать внимание на специфику коммуникационных сервисов, алгоритмы которых в большинстве своем создают эффекты «пузыря фильтров» и «эхо-камер».

Эффект «пузыря фильтров» предполагает, что из наших лайков и других реакций, а также стоящих за ними интересов формируется, с одной стороны, образ того социального одобрения, которое мы ищем, а с другой стороны, образ нас самих — наших предпочтений и ожиданий. Причина, по которой мы ищем социального одобрения, может быть сугубо физикалистской. Например, проект N+1 описывает это так: «Самооценка людей зависит от того, получаем ли мы одобрение от тех, от которых ожидаем. К такому выводу пришли британские исследователи, которые создали формальную модель изменения восприятия самих себя на основе получения оценки от других людей, а также сравнили результаты выделенной модели с результатами фМРТ-сканирования и симптомами, связанными с определенной самооценкой». Есть и более «социально ориентированные» и классические работы, например статья Need for social approval: Impression management or self-deception?

Социальная картинка, которую мы видим в коммуникационных сервисах (проще говоря, наш местный социальный онлайн-мир), преимущественно включает тех, кто близок нам по разным идентификационным основаниям, те ситуации и обсуждение тех кейсов, которые нам по какой-то причине могут быть интересны. Такая социальная механика определяется существованием феноменов «пузырей фильтров» и «эхо-камер».

Потенциально это означает, что в качестве любого рода партнеров — дружеских, приятельских, любовных — мы выбираем тех людей, которые на нас похожи. С одной стороны, за этим стоит очевидная презумпция, что людям проще найти общий язык, если у них есть общие убеждения. С другой стороны, это сильно сужает картину мира и противоречит народной мудрости о том, что противоположности притягиваются.

Эффект «эхо-камер» порождает следующую ситуацию: мы специально ищем людей, которые на нас похожи, мы хотим удобную коммуникацию и не хотим общаться с теми, кто нам не нравится. Следовательно, мы очень легко зачищаем пространство: мы можем забанить, unfollow, выбросить из друзей, из подписчиков. Понятно, что в аналоговой реальности и в логике прежних концепций дружбы и любви разрыв отношений с человеком воспринимался как драматическая история, но сейчас с этим можно справиться чуть легче — хотя бы потому, что существуют все те же онлайн-инструменты терапевтирования человека, переживающего разрыв (см., например, приложение Mend).

И отдельно стоит сказать о взаимоотношениях между полами. Глобальный интернет позволяет увидеть гораздо больше гендерных особенностей и сексуальных идентичностей, что потенциально расширяет представление о нормальном. Грубо говоря, мы можем в реальной жизни быть уверенными, что рядом с нами нет ни одного представителя ЛГБТИК или ни одного секс-работника, но когда мы обнаруживаем себя в больших коммуникационных сетях, то рано или поздно в наше окружение могут попасть такие люди. Это заставляет нас переосмыслить свои стереотипы. Социальные исследователи оперируют конкретными кейсами, показывая, как цифровые медиа и коммуникация в них влияют на конкретные стереотипы, например на клише относительно психиатрического здоровья и разных состояний. Об этом можно почитать в статье Coping, Community and Fighting Stereotypes: An Exploration of Multidimensional Social Capital in Personal Blogs Discussing Mental Illness.

Одновременно этот факт может вызывать неудовольствие, потому что мы видим, что существует разная степень свободы, разное представление о нормативном в разных сообществах, национальных и религиозных сегментах. Это может вызывать глухое раздражение, всплески риторики ненависти, немотивированную агрессию, большое количество споров, которые создают довольно неприятную, токсичную среду.

Подробнее о феномене hate speech и иных дискриминационных дискурсивных онлайн-действиях можно почитать в работах Countering online hate speech, Effects of anonymity, invisibility, and lack of eye-contact on toxic online disinhibition.
По большому счету, если суммировать, получается, что сетевая реальность позволяет людям в большей степени узнавать о том, какие существуют современные предпочтения и способы их регламентации, что люди любят, как они живут, кого они любят, как об этом договариваются. И она же позволяет видеть разнообразие и множественность правил жизни: в одном сообществе все может быть довольно демократично, а в другом — более чем авторитарно. Это может фрустрировать, а также влиять как на появление подозрений о тотальной социальной несправедливости, так и на развитие все чаще критикуемой логики SJW (Social Justive Warriors, буквальный перевод — «борцы за социальную справедливость»). 

Наконец, сеть действительно дает возможность объединяться в комьюнити по любому принципу, но при этом не делает эти сообщества более плотными, более тесно друг с другом общающимися. И одновременно, что очень важно, сеть позиционируется как пространство с комфортной формой коммуникации, в пределах которой можно бороться за свои убеждения. Но этот комфорт надо завоевывать, а завоевывается он за счет жестких противостояний, которые реализуются в пределах социальных движений типа #meetoo или встречаются даже в ходе довольно «безобидных» флешмобов вроде #FaceofDepression. И в итоге вместо культурного комфортного пространства возникает пространство агрессии и хейта.

Одиночество в толпе
Онлайн мы все время находимся как будто в толпе людей. Если специально поставить себе задачу поиска как можно большего количества контрагентов (например, для развития собственного блога), вы будете всегда окружены френдами и фолловерами. Впрочем, наличие этих людей довольно иллюзорное, потому что в конечном итоге это набор аккаунтов, то есть масок, которые человек надевает в публичном пространстве. Это видимость толпы, в которой человек все время находится и которая эпизодически открыта для взаимодействий. Но подобная возможность коммуникации не дает никаких социальных гарантий. 

В определенном смысле все социальные сети и сервисы — это большой мегаполис, где человек всегда находится в толпе, но эта толпа равнодушна — хотя бы потому, что ожидать действенных реакций даже от круга «френдов» недальновидно: алгоритмы ранжирования новостной ленты не гарантируют показ каждого поста среднестатистического френда, да и стратегии работы многих пользователей не включают тотального вычитывания этой ленты. Следовательно, даже если конкретные социальные связи с конкретными людьми настолько тесны, что клиент онлайн-сервиса может рассчитывать на участие ближнего круга, технически может получиться так, что этот ближний круг будет мало осведомлен о происходящем у этого человека. Так что, обеспечив себя толпой, мы не можем гарантировать ее погруженность в наши проблемы. Если мы говорим про доцифровую среду, то количество контактов у человека могло быть значительно меньше в течение жизни (вспомним про концепт числа Данбара), но при этом отношения могли быть гораздо близкими (на эту тему можно почитать классическую работу Марка Грановеттера The Strength of Weak Ties). 

Посмотреть, как работает представление о числе Данбара в онлайн-среде, можно в следующих публикациях: Validation of Dunbar’s number in Twitter conversations, Social Features of Online Networks: The Strength of Intermediary Ties in Online Social Media. Кроме того, есть недавнее новое исследование самого Данбара, в котором он пытается выяснить, насколько, согласно исследованию британских пользователей Facebook, близки отношения пользователей со своими «френдами»: Do online social media cut through the constraints that limit the size of offline social networks?

С развитием социальных сетей все больше людей начинает ими пользоваться. Соответственно, их создатели начинают перенастраивать алгоритмы повсеместно. Чаще всего это делает Facebook, о чем они открыто рассказывают. Какое-то время назад компания делала упор на профессиональные контакты, новостной контент, связанный с демонстрацией человеку мировой повестки. И тогда медиа, СМИ, а также соцсети оказывались в ситуации почти <em>win-win</em>: все «делали выручку», потому что алгоритмы позволяли большему количеству людей показывать публикации конкретных медиа, а эти публикации (и необходимость их обсуждения) могли способствовать долгому нахождению пользователей в пространстве соцсети. А сейчас Facebook сделал ставку на личные отношения, поэтому рекламные аккаунты и аккаунты СМИ теряют популярность, их реже видят в ленте.

По следующей ссылке можно посмотреть, как Twitter предлагает пользователям играть с алгоритмами: Twitter is relaunching the reverse-chronological feed as an option for all users starting today.
Мы можем основывать связи с людьми, но мы не видим даже всех людей, с которыми мы дружим, и не видим всех их сообщений. Совокупно у одного человека во всех цифровых сервисах могут быть десятки, сотни тысяч людей, которых мы никогда не видим как действующих акторов. Конечно же, надо понимать, что соцсети формируют эффект белого шума, информационного перегруза. В связи с тем, что люди устают и перестают реагировать на информацию, которую им показывают, они не вступают во взаимодействие: они экономят эмоциональный ресурс, потому что его не так много. Это создает ощущение, что рядом с нами довольно много людей, которые могут помочь, но мы не можем быть в полной мере уверенными, что, обратившись к ним, мы получим поддержку. А это, в свою очередь, может усилить эффект одиночества. 

Некоторые психологи полагают, что есть связь между онлайн-деятельностью и депрессией (см., например, статью Too many ‘friends,’too few ‘likes’? Evolutionary psychology and ‘Facebook depression’). Кроме того, существуют исследования о связи постинга в Facebook и чувством одиночества: Does Posting Facebook Status Updates Increase or Decrease Loneliness? An Online Social Networking Experiment. Кроме одиночества на качество социального и персонального эмоционального благополучия влияют и другие негативные эффекты повышенного доверия соцсетям, например развитие «симптоматики» завистливого поведения. По этой теме можно ознакомиться со следующим исследованием: The interplay between Facebook use, social comparison, envy, and depression.

В Facebook, Twitter, Youtube, Instagram мы видим, как живут другие люди, и часто забываем, что их онлайн-жизни — это конструкции, которые специально создаются, чтобы произвести впечатление. В конечном счете, видя великолепие их досуга, мы не можем не сравнивать. И чаще всего такое сравнение не в пользу того, кто смотрит, потому что он находится в позиции реальной жизни со всеми сложностями, а видит сконструированную картинку. Вот и получается, что пространство, которое, казалось бы, должно построить социальные взаимоотношения, создает риски для социального и эмоционального благополучия своих пользователей.

Отношения вместо любви
Имеет смысл помнить, что такие понятия, как дружба и любовь, нестатичны, со временем они сильно менялись. Очевидно, что романтическое представление о любви мы наследуем из определенных культурных периодов: наше современное представление частично не стыкуется, например, с викторианским представлением и даже представлениями начала ХХ века. Скажем, куртуазная любовь или ренессансные представления о любви описывают иные переживания, чем те, что мы сейчас склонны именовать любовью. А поскольку в современности разные представления о «любви» смешиваются, то сегодня мы не можем быть уверены, что имеем в виду один и тот же набор эмоций и чувств, когда говорим с кем-то о «любви». Более или менее восстановить нормативные «представления о любви» можно по литературе и прочим культурным жанрам соответствующей эпохи. Примеры того, как можно обнаруживать следы «представлений» и «убеждений» по культурному производству, можно найти в работах Ольги Вайнштейн, в частности «Розовый роман как машина желаний».

 

Социолог Полина Аронсон говорит, что слово «любовь» пропало из лексикона людей и его вытеснило более инструментальное слово «отношения». Важно, что сейчас точно нет никакой социальной договоренности о том, что такое любовь, как нет и договоренности о том, как любовь связана с институционализацией отношений, с браком. Нет единственно верных представлений и о том, какая любовь является нормативной. Более того, в античной культуре были именования для разных типов любви (агапе, эрос, филия, сторге), а у нас как будто бы все смешано и само это понятие размывается до неузнаваемости. 

Прелесть цифровой среды в том, что в ее пространстве сосуществуют самые разные логики «любовных отношений» (бинарные и небинарные моногамии, полиамория и анархия отношений) и отсутствует единство призывов к нормализации жестких брачных связей или, скажем, анархии отношений. В итоге люди с любыми представлениями и убеждениями могут найти сообщество, где их примут, могут найти онлайн-инструменты, которые позволят реализовывать свои предпочтения. Мы научаемся договариваться о том, что это за предпочтения, научаемся коллективно определять, что такое нормативное и ненормативное в пределах своего сообщества (а значит, учимся отстаивать свои идеалы), причем не столько посредством законов и жестких норм, а с помощью этических споров. 

Мне кажется, что слово «любовь» в какой-то момент было слишком частотно используемо массовой культурой, когда можно было наблюдать всплеск появления романтических комедий и ситкомов. Это привело к формированию в культуре таких ролевых моделей, которые были довольно сложно устроены (хотя и оказывались переосмыслением бродячих сюжетов), но не соответствовали всей сложности взаимоотношений, которые есть в реальной человеческой среде. Когда на этот бэкграунд легли возможности цифровой среды, возник интересный эффект: хождение получили культурные паттерны, определяющие «любовные» практики, которые мы вроде бы можем воспроизводить в том числе с помощью цифровых инструментов; онлайн мы еще можем их каким-то образом воспроизводить, а вот офлайн мир оказывается сложнее. Например, претендовать на множественность гендера и принятие полиамории онлайн несколько проще (судя по возникающим негативным эффектам, которые не в полной мере переносятся за пределы сетевых дискуссий), нежели в офлайн-мире, который меньше всего напоминает пресловутое безопасное пространство, эдакий safe space. Это порождает конфликты внутренние и конфликт между виртуальностью и реальностью.

Мне кажется, что единственный способ сохранить любовь как понятие и как микрореальность — это решить, что это интимная практика, и сосредоточиться на тех элементах ее репрезентации, которые близки конкретному субъекту. Любовь как понятие состоит из разного рода переживаний: чувственности, взаимоотношений, взаимоустройства повседневности. Мне кажется, когда мы говорим: «Я тебя люблю», это интимное суждение, и перенесение его в публичное пространство приводит к размытию смыслов. Если мы научимся различать снова личное и публичное (хотя бы в этом контексте), научимся отстаивать свой интерес сохранения приватного, мы спасем любовь.

[Возможное] будущее онлайн-отношений 
Мне кажется, что общество будет продолжать сегментироваться — подобно тому, как сегментируются онлайн-сообщества благодаря «пузырям фильтров», частным предпочтениям разных сервисов и даже склонности управлять или не управлять временем своего пребывания онлайн. Все больше будет людей, которые будут делегировать коммуникационные вопросы цифровой и онлайн-среде. Это будет касаться и сексуальных взаимоотношений: решение этих вопросов будут перекладывать на «машину». При этом будут люди, которые откажутся от «машин» в пользу старого-доброго знакомства в барах, на работе, в транспорте. Пусть их все меньше и меньше, но они будут сохранять человечность в том ее аналоговом понимании, которое сегодня выглядит достаточно консервативным, если не фундаменталистским (вспомним про практики digital-шабата). Таких людей, отказывающихся от «машин», называют неолуддитами, и есть ключевая для этой темы книга Against Technology: From the Luddites to Neo-Luddism.

А сеть будет все лучше подстраиваться под людей и захватывать все больше их интересов. Мне при этом кажется, что фантазии создателей сериалов вроде «Черного зеркала», где цифра рисуется таким жутким искусственным монстром, не очень правдивы. Сеть становится все более изящной, все более множественной. Монополизация цифровых гигантов в какой-то момент пойдет на убыль, и у людей будет возможность разойтись по маленьким площадкам (например, специализированным социальным сетям или полузакрытым сообществам в Darknet). Если не случится тотального блэкаута, то очевидно, что все меньше людей смогут выстраивать свою жизнь без опоры на сеть (достаточно посмотреть отчет International Telecommunication Union (ITU) Measuring the Information Society Report 2018). Это, конечно, так или иначе повлияет на сохранность традиционных институтов брака и семьи. Не факт, что они будут совершенно отринуты и уничтожены, но конфигурация точно поменяется. Вполне может быть, что мы будем наблюдать при нашей жизни, как эти институты, сохраняя свое название и свои привилегии, будут находиться исключительно в сфере правовых или экономических отношений и никак не будут связаны с эмоциональной и личной сферой. 

В целом, мне кажется, довольно скоро мы подойдем к развилке: с одной стороны будет путь развития и укрупнения соцсетей, превращения их в квазигосударства с квазигражданами и ситуация заложничества и зависимости от них, а с другой — путь отказа человечества от этого заложничества и путь доверия другим, частным и персонализированным сервисам. Мне больше нравится второй сценарий. Но пока он выглядит менее реализуемым, потому что интернет не просто оказывается важным элементом игры рынка, но и находится в сфере интересов государства. Слишком много игроков, которым он так важен, и слишком важны пользователи, чтобы можно было их распустить и позволить делать то, что они считают нужным. 

Постнаука

 



Комментировать статью
Автор*:
Текст*:
Доступно для ввода 800 символов
Проверка*:
 

также читайте

по теме

Как крах коммунизма стал проблемой для капитализма

26. 11. 2019 | 11:17

Уже 30 лет назад было понятно, что падение Берлинской стены изменит всё. Но что именно будет означать эта перемена для мировой политики в XXI веке, ещё только предстоит увидеть. К 1989 году Советский Союз (и коммунизм в целом) обрёк десяти миллионов людей на нищету и оказался явно не способен конкурировать с экономической моделью Запада. За четыре десятилетия Холодная война унесла миллионы жизней на различных театрах боевых действий по всему миру (конфликты там были намного горячее, чем предполагает название этой войны) и стала предлогом для репрессий и господства элиты в десятках стран Латинской Америки, Африки и Азии. Но эпоха, наступившая после Холодной войны, несмотря на все её позитивные последствия, одновременно опрокинула западный социал-демократический порядок (общественный договор): система социальной защиты, регулирование, государственные услуги для всех, налоговая политика перераспределения доходов, наконец, институты рынка труда, которые длительное время защищали работников и малоимущих.

фототема (архивное фото)

© фото: Reuters

Украина, 17.01.2010. Выборы Президента.

   
новости   |   архив   |   фототема   |   редакция   |   RSS

© 2005 - 2007 «ТЕМА»
Перепечатка материалов в полном и сокращенном виде - только с письменного разрешения.
Для интернет-изданий - без ограничений при обязательном условии: указание имени и адреса нашего ресурса (гиперссылка).

Код нашей кнопки:

  Rambler's Top100